Подходы к воспитанию детей меняются на глазах: их учат говорить о своих чувствах и понимать эмоции, с ними говорят о границах, перед ними извиняются, если были неправы. В итоге интернет пестрит видео с малышами, которые заканчивают знакомые многим фразы родителей совсем не так, как помним мы, а с любовью и теплом. Почему поколение миллениалов изменило правила воспитания и какие плоды это дает? Об этом в колонке для «Зеркала» рассуждает Катерина Пытлева.
Катерина Пытлева
Журналистка, экс-ведущая «Беларусь 1», бывшая программная директорка «Маланка.Media». Сейчас — экспертка по апсайклингу в Humana Vintage и PR-менеджерка альянса «Зеленая Беларусь».
«Мне хотелось, чтобы их детство было лучше, чем мое»
Моя история появления детей многострадальная. Мы с мужем к ним шли очень долго. Но у меня было невынашивание и 12 лет бесплодия. Все эти годы мы сражались по больницам, прошли через три ЭКО. Третий раз был последний — онколог уже запрещал, были большие риски. Но все получилось, и появились наши дети. Мы их очень ждали, очень любим и очень ценим, что они у нас есть.
Так как мы к родительству шли много лет, к вопросу подходили очень осознанно. У нас было достаточно времени подготовиться и присмотреться к воспитанию детей. Мы много путешествовали, видели, как в Европе относятся к детям. До оккупации Крыма любили ездить туда на дикие пляжи и видели, как местные растят детей в совсем свободной атмосфере. У меня есть очень хорошая знакомая, которая уехала жить в деревню и воспитывает детей в таком формате.
Поэтому мы присматривались к разным моделям. Какой-то оформленной концепции, что я хочу именно так, у меня не было, потому что до последнего момента не были уверены, получится ли вообще иметь детей.
Все, что я знала заранее: мне хотелось, чтобы мои дети росли счастливыми, здоровыми, свободными, чтобы над ними не было давления, какими их хотят видеть. Мне хотелось, чтобы они раскрыли себя и свои личности, чтобы это не были какие-то обтесанные под какую-то норму дети, чтобы они выросли такими, какие есть.
И дать им лучшее детство, чем было у меня. Это очень тяжелый опыт: мама умерла от рака в 37 лет, мне тогда было двенадцать. Заболела она в мои четыре-пять: помню, как ходила по больницам к ней в гости. И что от меня много что скрывали, много чего не говорили. Да и никаких порядков в семье не было в принципе: папа включился в болезнь мамы, а мы с сестрой остались предоставлены сами себе. Сказать, что было какое-то воспитание, за нами как-то смотрели, не могу. А после смерти мамы папе тем более было не до нас.
«С открытостью мы подошли и к моей болезни»
Хотя мы примерно понимали, в каком ключе хотим воспитывать наших двойняшек, когда они родились, честно говоря, было не до конкретных идей. Потому что двойня — это довольно тяжело. Ты сразу окунаешься в процесс. И уже по ходу, если возникают какие-то вопросы, ищешь ответы. Например, когда у детей начинается кризис трех лет, идет созревание сознания, возникают истерики или отрицание. Как поступать в таких ситуациях? Как их лучше развивать? Начинаешь разбираться.
В каждый их возрастной этап я погружалась в литературу по теме, слушала интервью. Это было как ответ на вызовы, которые дает родительство.
Самый главный мой принцип — чтобы дети узнали как можно больше. Увидели, попробовали, почувствовали. Поэтому у нас нет разграничения, что мы с ними ходим только на детские спектакли, детские выставки и детские площадки.
Например, я иду на выставку современного искусства — и беру их с собой, если они не против. Конечно, ходим и на детские спектакли или детское кино, но в то же время смотрим и то, что интересно мне с мужем. Даем им выбор: они попробовали что-то, получили свое представление, нравится или нет.
Но может быть такое, что они против каких-то предложений: все-таки уже почти подростки. Тогда приходится обсуждать. Например, не могу их ни с кем оставить, муж на работе, а я хочу сходить в музей. Они соглашаются. Либо говорю: «Если вы не очень хотите, можете со мной сходить, а потом мы пойдем куда вам интересно». Так и договариваемся.
Еще один момент — если вот так включать детей в свою жизнь, они лучше понимают, что происходит в мире. Не всегда ведь ребенку можно рассказать, что такое геноцид или какие бывают катастрофы, потому что он не смотрит новости. А мы приходим, например, на выставку World Press Photo с детьми. Смотрим на фотографии — и в процессе у меня есть возможность показать и рассказать детям о каких-то вещах. Вот такой подход.
Мы вообще много разговариваем и много времени проводим вместе. Обсуждаем какие-то ситуации, расспрашиваем, как у них в школе. Когда ребенок находится в социуме без тебя, там возникают разные ситуации: конфликты, какие-то влюбленности. Мы об этом говорим: а что тебя расстроило, а как с этим справиться? Все это позволяет сохранять близость с детьми, и они знают, что всегда могут прийти и поделиться чем-то.
С открытостью мы подошли и к моей болезни. Я сделала для себя выводы, и, когда столкнулась с раком примерно в том же возрасте, что и мама, мы с мужем смогли пройти через это спокойно, не травмируя Яна и Миру. Сразу откровенно говорили: у мамы такая-то болезнь, она вот так происходит, так развивается, может быть, вот это и то. И эта открытость сыграла свою роль. Сейчас Мира и Ян уже не помнят, что я болела. Не помнят, что я была лысая, хотя они трогали мою голову во время химиотерапии.
«Хотелось просто дать кому-то их в руки, подержать, потому что я уже не могла»
Что касается эмоционального интеллекта, нам немного проще, так как их двое. У детей бывают новые реакции, споры, эмоции по отношению друг к другу или в целом к миру — и они вместе учатся. Если нужно, мы с мужем тоже подключаемся и помогаем все это разбирать.
К тому же период созревания, в том числе и эмоционального, почти до первого класса мы проходили вместе. Из-за эмиграции дети пошли в садик довольно поздно, в пять лет. А мы с мужем, когда уехали из Беларуси, работали из дома. В итоге дочь и сын были с нами 24/7 — это помогало постоянно видеть, что с ними происходит, что-то объяснять им, проговаривать.
Конечно, было тяжело работать с детьми на руках, но мы могли быть рядом в этом процессе становления. Ими занимались мы, а не воспитатели в саду. Поэтому дети не просто хватали информацию из воздуха, а все брали от нас.
Например, у них появлялась агрессия — ребенок научился злиться на другого. И мы проговариваем это, помогаем им выражать чувство органично, без вреда себе и другим. Пока, к счастью, избегаем драк. Я знаю, что обычно к этому возрасту дети уже дерутся, особенно когда они вместе растут. Но получается это проговаривать.
Может, есть мнение, что такое воспитание может избаловать, что современные дети слишком много себе позволяют. Мне в этом плане очень понравилась японская концепция, что до пяти лет нужно относиться к ребенку как к императору. Поэтому наши дети до пяти лет были со всех сторон окружены вниманием — и я для себя поняла, что это очень важно. Не в плане вседозволенности, а в плане включенности.
Если ребенок получает максимум внимания, любви (она же может по-разному проявляться, не через подарки и подачки, а в чувственном смысле) в этот период становления, снижается количество травм и вероятность психологических проблем в будущем. Только на фундаменте любви может быть построен хороший дом.
Но, конечно, дисциплина тоже важна. У всех родителей свои подходы, но мы с мужем любим порядочек. Поэтому, даже несмотря на то что дети очень долгожданные, они не избалованы.
Иногда мы можем раздражаться, прикрикнуть. Я видела много видео от родителей, которые говорили: «Была уверена, что никогда не повышу голос на своего ребенка». Но так не получается. Случается иногда сказать строго, громко, отругать. Это жизнь: мы тоже устаем, не всегда можем говорить спокойно и вкрадчиво. Я считаю, что это тоже часть становления, человек должен понимать, что эмоции бывают разными. Если ребенок всю жизнь видит только нежное и ласковое отношение, ему может быть сложно во взрослой жизни. Строгость — это тоже часть воспитания.
Тут главное, чтобы это не было «сорваться на ребенка». Такого стараюсь не допускать, даже если накрывает усталость. Помню, когда дети были совсем маленькие, бывали моменты, когда я стояла с ними обоими на руках, рыдала, потому что не могла ни сесть, ни лечь, чтобы их успокоить. Смотрела в окно и обливалась слезами, ждала, пока муж вернется с работы. Хотелось просто дать кому-то их в руки, подержать, потому что я уже не могла.
«Педагоги говорят: „У вас такие необыкновенные дети“ — значит, все делаем правильно»
Мне кажется, наши усилия принесли свои плоды. Им только девять, но я вижу, что мои дети творческие, любознательные, у каждого свой характер и своя личность.
Например, сын растет самостоятельным и уверенным человеком. Он аргументированно спорит с учителями, отстаивает свою позицию. Он критически смотрит на то, что ему пытаются навязать. Отстраивает свои границы. Для меня показатель зрелой личности. Хотя, конечно, нам как родителям сложно, потому что это уже не белый и пушистый ребенок, который делает все, что ему скажешь.
Дочь очень любит и жалеет всех животных. Это мне как биологу по образованию тоже важно. Еще Мира очень любознательная. Увидит какую-нибудь скульптуру из современного искусства, и сразу: «Мама, а что, скульптурой можно назвать все, что слепишь?» Уже начинаются культурные дискуссии. Я очень рада, что ребенок поход или экскурсию не отбывает как повинность, а открыта ко всему новому.
Сейчас в школе, и когда мы были в садике или в городском лагере, очень часто педагоги говорят: «У вас такие необыкновенные дети, они такие классные, добрые, любознательные и с развитым эмоциональным интеллектом». Так что я считаю, что мы все делаем правильно.
Думаю, в своих детях у меня получилось найти ту нереализованную любовь из детства, которой так не хватало. У меня не было семейного гнезда, я чувствовала себя брошенным котенком. Я рада, что мои дети себя так не ощущают.
А вот советов другим родителям давать не хочу. Считаю, тут их в принципе быть не может. Каждый родитель сам должен решать, что и как им делать. И нести ответственность за то, что из этого получится.
Мнение авторки может не совпадать с мнением редакции.
Поблагодарить за статью