Жестокое избиение в бусике и угрозы изнасиловать: как КГБ пытал Алеся Чумакова за беларусский альбом
24 сентября 2026 в 1790258460
ПЦ "Вясна"⠀
Алесь Чумаков - известный беларусский музыкант, бард и мастер традиционных инструментов. 28 ноября 2025 года его жизнь разделилась на «до» и «после» - задержали сотрудники КГБ, выманив из квартиры под видом соседей. Музыканта обвинили во «вступлении» в Раду культуры и в том, что он «собирал людей ради расшатывания конституционного строя». На самом деле поводом для уголовного дела стал новый фолк-альбом, который Алесь записал при поддержке Рады и слушателей. Создание беларусских песен стоило музыканту девяти месяцев заключения в СИЗО. После задержания его жестоко пытали, из-за чего он получил термические ожоги и повреждение нерва, пишет правозащитный центр «Вясна».
В большом разговоре с «Вясной» Алесь рассказывает, как фраза следовательницы «мне грустно» стала сигналом к пыткам и угрозам изнасилованием и почему после ударов коваными сапогами он месяцами не мог держать в руках даже ручку. Музыкант вспоминает, как выживал в бетонном карцере, где приходилось спать на полу, как в неволе терял зубы под пропаганду о «плохих условиях в Латвии» и сходил с ума от российской попсы. Как девять месяцев нон-стоп снились свои же концерты в реал-тайме. А также Алесь рассказывает, когда состоится релиз того самого альбома в эмиграции.
Первый контакт с КГБ и иллюзия безопасности
До своего задержания Алесь не сталкивался с пристальным вниманием спецслужб. Первая попытка установить контакт со стороны КГБ произошла задолго до ареста и носила неформальный характер:
«Связей с КГБ у меня не было никогда. Меня это всегда удивляло: человек, путешествующий по всему миру, здоровается со всеми беларусами мира, просто обнимашки, за руку здоровается - и ни разу ко мне не обращались. Я жил в своем мире, спецслужбы мной не интересовались.
Впервые они обратились ко мне в 2023 году. Позвонил беларусскоязычный парень, очень приятный, и пригласил на встречу на кофе. Сказал: "Вы, наверное, удивлены, что у нас здесь в спецслужбах и по-беларусски тоже грамотно могут разговаривать". Мы говорили об этом. Ни имен, ни информации не звучало. Он просто сказал: бывает так, что люди ездят туда-сюда, и мы имеем к ним интерес. Прощупывали меня: "видим, что вы здесь какие-то донаты собираете, так, может, обратитесь к нам, у нас денег много". Я ответил, что мне хватает. Никаких угроз или давления не было, все довольно вежливо. Видимо, прощупали, что сотрудничать нельзя, и эта история тогда закончилась».
Задержание: «Вот он, Будкин! Все найдено, ты наш»
Операция по задержанию Алеся Чумакова прошла 28 ноября 2025 года. Силовики обманом выманили его из квартиры, что в итоге дало музыканту возможность взять с собой теплые вещи:
«Задержание 28 ноября было неожиданным. Хотя они потом говорили, что следили за мной около десяти месяцев. Дверь не выламывали. Меня очень вежливо вызвали на улицу, представившись соседями, которые якобы поцарапали мою машину. Это меня спасло во многом! Я видел потом людей на Окрестина, которых ГУБОПиК задерживал в одной рубашечке - там холода, и они сразу же болеют. А у меня был шанс спокойно одеться до приезда "ГАИ": термобелье, несколько слоев одежды, двойные носки».
Вместо соседей или сотрудников ГАИ музыканта встретили оперативники, которые прежде всего начали искать доказательства его «экстремистской деятельности» в цифровом пространстве:
«Я вышел на ступеньки, и там меня очень осторожненько за руку отвели назад, наклонили и сразу: "Где твой телефон?". Предъявили удостоверение КГБ, спросили, понимаю ли, за что задерживают. В телефоне сразу, буквально за секунду, начали искать Сергея Будкина. Хотя мы с ним никогда не переписывались более пары сообщений за 20 лет знакомства. Нашли контакт, тыкнули мне в лицо телефоном: "Вот он, Будкин! Все найдено, ты наш"».
Дома у Алеся начался обыск, который сопровождался созданием беспорядка и циничными шутками со стороны сотрудников:
«Пошли трясти квартиру. Мать с отцом - старые больные люди, они их комнаты не трогали, инструменты не ломали. Но в моей комнате создали капитальнейший бардак. Скидывали вещи на пол, слоями грузили их на кровать (стулья, папки с документами) и постоянно шутили. Один КГБшник все спрашивал: "Как ты на этой кровати спишь?". Я спокойно говорю: "Сплю. Совесть чиста. До вашего прихода все было хорошо". А он не успокаивается, эту шутку мне все подкидывает, думает, что мне должно быть весело. А не смешно ничуть. Изъяли только телефон - улики там были сразу, и этого им хватило».
Допрос и административный арест
Первые часы после задержания прошли в кабинетах КГБ, где оперативники изучали контакты в телефоне и создавали иллюзию скорого освобождения. Позже мужчину перевезли в РУВД для оформления формального административного протокола:
«В переулке Козлова (по адресу переулок Козлова, 6А находится Управление КГБ по Минску и Минской области. - Прим. ред.) меня допрашивали с девяти утра до восьми вечера. Вели себя вежливо, давали воду, водили в туалет. Целый день сидели в моем Telegram и шли по всем контактам: "Это кто? А это кто?". Аналитик из соседнего кабинета заглядывал и говорил: "Хороший человек". Это как в том анекдоте, где Лукашенко картошку перебирает: хорошая, плохая. Даже картошку без меня не могут перебрать!
Давление было обманчивым. Они все время обещали: "Давай еще вопрос, и пойдешь домой, вернешься к своей мастерской, к своим гуслям. Давай еще вот это, как там, бочку варенья и корзину печенья". Держали в неведении и вселяли надежды.
В РУВД Ленинского района меня забросили в бетонный "обезьянник". Составили протокол, что я якобы хватался за дверцу микроавтобуса и не подчинялся. Я решил с ними не ссориться и подписал эту чушь. На суде женщина-судья делала устрашающее перекошенное лицо, будто она с каким-то Чикатило разговаривает. А свидетель, молоденький милиционер, который только школу закончил, лыбился на меня, подмигивал и на вопросы судьи, сопротивлялся ли я, кивал: "Да, не подчинился!". Ему было все равно, что говорить. В итоге мне назначили 14 суток».
Допрос в Следственном комитете: от 342-й статьи до Рады культуры
После отбытия административного ареста на свободу Алесь Чумаков не вышел. Его перевели в статус подозреваемого по уголовному делу и доставили на допрос в Следственный комитет:
«Когда административка в ЦИП на Окрестина закончилась и я надеялся пойти домой, на выходе меня встретили те же сотрудники КГБ. Сказали: "Все, дальше снова с нами, не рассчитывай, что домой". За углом посадили в бусик, поставили на колени, заставили ехать на полу всю дорогу до Следственного комитета».
Во время допроса и оформления протоколов Алесь сразу столкнулся с банальной некомпетентностью следователя:
«Там первая следователь одним пальцем набирала текст на компьютере. Просто как обезьяна с компьютером! Ошибка на ошибке. Вместо "мне понятно" написано "не понятно", слова наложены друг на друга, смысл утерян. Я начал исправлять ошибки на полях, как школьный учитель. А она мне: "Ты за мной будешь еще ошибки как в школе исправлять?! Мне в школе уже хватило!". В конце концов я подписал эту чушь не читая».
Когда дело дошло до сути обвинений, Алесю попытались инкриминировать стандартный набор политических статей. При этом назначенный государством адвокат демонстрировала полное равнодушие к судьбе своего клиента:
«Сначала мне вбрасывали целый стандартный блок уголовных статей, просто скопированный откуда-то: и 342 (участие в протестах), и 130 (разжигание вражды), и какие-то "оскорбления". Когда я спросил у государственного адвоката - молоденькой девочки, которая просто рассматривала узорчики на столе - как мне защищаться от 342-й, она ответила: "342? Это же то, что по улице люди ходили. Так так все ходили. И я ходила. Ну и говорите, что ничего серьезного". Поскольку я на протестах нигде не засветился и телефона с собой никогда не носил, эти "уличные" статьи с меня в конце концов сняли. Осталось только "экстремистское" обвинение».
После того как обвинения в участии в протестах отпали из-за отсутствия доказательств, следствие сконцентрировалось на поиске связей музыканта с независимыми культурными инициативами:
«Меня начали спрашивать об инициативе "Да зораў" ("приклеили" ее к Раде культуры). Я никогда в жизни о ней не слышал. Название "Да зораў" я сначала воспринял как одно слово, думал о Сергее Лукьяненко: Ночной дозор, Дневной дозор, собрались здесь вампиры кровь мою пить! Но оказалось, что там стояла моя настоящая подпись - возможно, после концерта подмахнул не глядя.
В конце концов, когда я начал переходить на свою личность, рассказывать, что я музыкант, мастер музыкальных инструментов и политическими делами не занимаюсь, следователь вдруг сказала: "Мне грустно". Ну и тут КГБшники взяли меня под руки и повели в бусик. Решили "повеселиться", чтобы этой девушке не было скучно».
Термические ожоги и угрозы изнасилованием: пытки в бусике
Транспортировка из Следственного комитета в изолятор сопровождалась физическим насилием и угрозами сексуального характера. Сотрудники КГБ целенаправленно наносили музыканту травмы с использованием спецсредств:
«В бусике меня снова положили на пол, залитый чем-то вонючим и мокрым. Руки в наручниках за спиной подняли к потолку так, что вывернулись плечевые суставы. Я сколиозник, у меня травмированы по спорту плечи - это было невыносимо больно.
Потом один человек мне держал руки, а другой взял строительную зажигалку - такую, из которой идет не просто огонь, а поток газа под давлением. Он начал раскалять эти наручники до ожогов. Термических ожогов! Когда я как-то выкручивался, чтобы отклониться от струи, натыкался на железное сопло зажигалки. Ожоги и полосы на руках проходили потом девять месяцев.
Сбоку на боковом стуле сидел КГБшник - тот белобрысенький, с зачесом на сторону, который при задержании играл роль "плохого полицейского". У него были специальные кованые сапоги, какие-то берцы, предназначенные именно для этой процедуры (никто из других такие не носил). И он избивал меня всю дорогу от Следственного комитета до Окрестина. Через каждые три-пять секунд я получал удар по голове: сзади, спереди, сверху. К тому же, все это время они не просто избивали меня, но и угрожали изнасилованием. Потом он начал лупить меня ногами. Вся правая половина тела - ноги, бок, рука - была синяя. Один удар кованым сапогом прилетел прямо в локоть. У меня отказал центральный нерв, два пальца просто выключились. Их чувствительность вернулась только через четыре месяца. Я в СИЗО не мог ни ручку держать, ни даже кубики для нард взять - они постоянно выпадали из рук».
«Я не спал нормально 24 дня»: карцер на Окрестина
После избиения Алесь попал в ИВС на Окрестина, где находился в переполненной камере-карцере с антисанитарными условиями и нехваткой места для сна:
«После пыток в бусике меня, всего избитого, привезли в ИВС на Окрестина, уже в рамках уголовного дела. Семь суток из десяти я провел в бетонном карцере. По размерам - как кухонная комнатка. Нас там было от семи до девяти человек. По центру прикручен железно-деревянный синий табурет, который мы все ненавидели, так как он перекрывал все пространство. Лечь могли только 3−4 человека по обеим сторонам табурета. Остальные сидели скрученные под умывальником, на "пьедестале" санузла или опершись на стенку перед решеткой, где можно было поймать хоть немного воздуха из коридора.
День делился на два этапа. Утром после ночи духота была ужасная - мы висели гроздьями на решетках и дышали в щели. А днем становилось холодно, и мы сидели вместе, стуча зубами. Стены возле туалета там нет. Если кому-то нужно, он идет на пьедестал и говорит: "Ребята, важная процедура, отвернитесь, пожалуйста!". И все стоят отвернувшись, глядя в маленькое потолочное окошко.
Я не спал нормально уже 24 дня. Когда меня в конце концов повезли переводить в СИЗО, я посмотрел в зеркало и не узнал себя. Лицо было зеленым. Через бесцветную кожу, как у той рыбки, что обитает на дне Марианской впадины, были видны все сосудики. И черные глазницы. Это фильм ужасов».
Приемка в СИЗО: «Я такого красивого брать не буду»
Перевод в следственный изолятор сопровождался медицинским осмотром, который имел исключительно формальный характер:
«Когда меня привезли в СИЗО в Колядичах, местный фельдшер посмотрел на мои гематомы и синяки и сказал: "О, я такого красивого брать не буду!". Пришлось идти в соседний кабинет к майору. Тот спокойно составил бумажку, что я якобы "оказывал сопротивление во время задержания, поэтому и получил", поставил роспись. Вернулись к фельдшеру - он сказал "Окей" и принял меня. Но все равно меня продержали на карантине большее количество дней, чем обычно людей».
«Я в жизни не видел таких крошечных батарей»: условия в Колядичах и закручивание гаек
Условия содержания в СИЗО постоянно ухудшались из-за введения новых ограничений, регулярных рапортов за мелкие нарушения и отсутствия нормальных прогулок:
«Условия в СИЗО меняются все время в худшую сторону, "закручивают гайки". Каждый месяц новость: то нельзя сидеть на кровати, то нельзя смотреть телевизор (который и так работал два месяца из девяти), то нельзя хранить мыльницы на умывальнике, то нельзя сушить одежду. Суши, где хочешь, хоть в сумке, чтобы она там гнила. За все прилетают рапорты. Одному человеку прилетел рапорт за то, что он, сидя за столом, просто оперся подошвами на край кровати».
Помимо бесконечных бытовых ограничений и угрозы рапортов, дополнительным испытанием стали сами физические условия содержания. Холод в камерах сочетался с отсутствием полноценных прогулок, а организация быта полностью подчинялась абсурдной логике надзирателей:
«Камеры были очень холодные. Батарея всего из трех коленец. Я в жизни не видел таких крошечных батарей на такую комнату! То, что они называют "двориком" для прогулок, просто вводит людей в заблуждение. Это такая же голая бетонная камера, как та, где мы сидим, и неба над головой там все равно нет никогда. Там только немножко больше воздуха за счет того, что вместо бетонного потолка поликарбонат. Он вроде прозрачный, но на самом деле не прозрачный ничуть. Выводили туда сначала раз в неделю, а потом еще реже - раз в десять дней. Распределение по этим дворам - это лотерея. Восемь человек могли забросить во дворик, рассчитанный на двоих. В общем, местных сотрудников мы называли по цветам: "зелененькие", "синенькие", "черненькие". Так было проще, чтобы сразу было понятно, о ком идет речь. И вот я спрашивал у одного из молодых "зелененьких" (конвоиров, организующих прогулки): "А почему бы не забросить восемь человек в восьмерку, а двоих в двойку?". Ответ как в армейском анекдоте: "Делаем как заведено, ты тут непорядок вводишь!".
Отдельный ад - это курение в камерах. На прогулках курить нельзя, поэтому все курят на санузле (дырка в полу, отгороженная метровым деревянным щитом). Из восьми человек могли курить шесть. Вентиляция никакая. Кумар висел такой, что сокамерника не видно. Мы шутили как в мультике "Ежик в тумане": "Серега, я тебя не вижу! Ежик! Лошадка!". Я привез свежепомытые вещи домой в герметичных упаковках, а они до сих пор копчены этим папиросным дымом».
Психологическое давление: прожектор в лицо, российская попса и сны концертов
Помимо бытовых сложностей, администрация изоляторов использовала сенсорное давление: непрерывное освещение и громкую музыку, что препятствовало восстановлению нервной системы:
«Отдельная форма насилия - это звук и свет. На Окрестина радио работало весь день, с 6.00 до 22.00. Однажды его включили даже в три часа ночи на полную громкость - может, ошиблись, а может, кого-то помучить хотели. В СИЗО радио принудительно включают по утрам и на прогулках. Звучит оно плохо через железную колонку, которая абсолютно не предназначена для музыки. И постоянно одно и то же - российская попса вперемешку с зарубежной. Для меня, человека, выросшего на фолке и роке, это были адские страдания.
А спокойно поспать и восстановиться - просто без шансов. Днем закрыть глаза нельзя, камера наблюдения работает 24/7, сразу кричат по громкой связи: "Кто спит там?! Назовите фамилию! Рапорт". А ночью в лицо тебе постоянно светит "Луна" - яркий диодный прожектор белого света. Как ни накрывайся, как ни завязывай голову одеждой, ты все равно не можешь нормально спать. Ты просто закрываешь глаза и смотришь кино на грани с бодростью.
Девять месяцев нон-стопом мне снились долгие разговоры с друзьями за бокалом чая. Концерты снились прямо в реал-тайме - по сет-листу от первой до последней песни! Как я стою на сцене и играю, пою, слышу все аранжировки и инструменты, как поворачиваюсь к каждому из музыкантов, как мы возвращаемся в гримерку, афтерпати. В этом сне ты реально действуешь, организм продолжает функционировать без возможности отключиться. Это вовсе не отдых».
Библиотека и книжная лотерея
Единственным легальным способом проводить время в камере оставалось чтение. Однако система заказа книг работала исключительно по собственным, непредсказуемым правилам:
«Библиотека там хорошая, очень много книжек перечитал. От классики до современных, от Толстого до Айн Рэнд, есть Владимир Короткевич, Василь Быков. Сразу предупредили: Светлана Алексиевич там официально запрещена, поэтому заявления на нее не пишите.
Но повлиять на то, что тебе принесут, почти невозможно - это лотерея. Мы исправно, как заведено, писали раз в месяц общее заявление от камеры, что бы хотели почитать. Потом по совету библиотекаря писали отдельные заявления на конкретную книжку в течение месяца. В моем случае эти бумажки не сработали ни разу. У других людей случайно срабатывало раз-два за все девять месяцев. То есть заявления эти можно было вообще не писать. Приносили просто случайные книжки. Только один раз мне принесли по договору второй том книжки, которую я прочитал - действительно среагировали на просьбу. Но, по счастью, даже случайно приносили хорошие, художественные вещи».
Врачебная помощь в неволе: «Все как в Латвии»
Медицинская помощь в изоляторах ограничивалась базовыми препаратами, а обращения к профильным специалистам игнорировались месяцами:
«Когда люди болеют, им в лучшем случае дают ибупрофен. Однажды меня накрыло: температура, запахи пропали - ковидное состояние. Написал слезное заявление на постельный режим. Меня забрали в медчасть и забыли в коридоре. Три часа я простоял лицом в стену, руки за спиной. Все врачи уже ушли. Идут мимо трое "зелененьких", один смеется: "прикиньте, заглядываю на медчасть, а там заключенного забыли! Прикиньте, какой у нас тут бардак!".
Когда меня все же завели к терапевту, она взглянула на меня и выдала: "Я тебе температуру мерить не буду, ты на глаз на постельный режим не выглядишь!".
От ледяной воды (прямо как из колодца) и горячей тюремной еды, которую надо было есть быстро, у меня потрескались зубы, повылетали пломбы. Слух начал ухудшаться. На мои заявления к лору не реагировали четыре месяца. Самое смешное, что в это время по пропагандистскому телевизору крутили: "А в Латвии заключенным не дают обратиться к врачам! Заявлениями заключенных подтираются!". Это выражение - "все как в Латвии" - тогда заиграло для нас новыми красками».
Суд: беларусская песня как экстремизм
Во время судебного процесса доказательства и аргументы защиты не учитывались. Музыкальная деятельность была квалифицирована как преступление против государства:
«Суд напоминал советские 30-е годы: не важно, что ты сделал и делал ли вообще. Сказано расстрелять - расстрелять. Это был не суд, а общение с роботами: у них стоит программа "1, 2, 3, 4", и абсолютно не важно, что ты им говоришь.
Сама прокурор заявляла: чтобы обвинить, нужно доказать умысел и осознание. Меня же обвиняли во "вступлении" в Раду культуры. Я отвечал: я даже не знаю ее состава! В любой стране это должны были бы доказывать, а у нас просто проигнорировали. Зато в КГБ заставили подписать бумажку, что я "настраивал ради расшатывания конституционного строя" тем, что пел народные песни. Этого им хватило.
То есть официально я осужден за то, что записал альбом песен на беларусских народных инструментах. Силовики прицепились к помощи от Рады культуры, но разве эту смешную сумму можно назвать деньгами на запись? Это отчасти средства из моего кармана и кармана моих слушателей. Фолк - это не рэп и не попса, тут не заработаешь. Это создание корней и столпов культуры, дотационное дело.
В альбоме 13 треков. Это известные песни из репертуара, например, "Песняров", а также уникальные региональные народные песни. В нем нет ничего экстремистского! Но то, что должно было бы звучать с государственных телеканалов, для властей стало прямым доказательством преступления».
Сегодняшний день и будущее
Алеся вместе с другими политзаключенными помиловали 16 сентября 2026 года в результате переговоров спецпосланника США Джона Коула с Лукашенко. После освобождения и принудительной депортации Алесь оказался в Варшаве. Сейчас он сконцентрирован на восстановлении здоровья и подготовке к выпуску альбома, который стал причиной его заключения.
«Сейчас я в Варшаве, пока делаю документы. Приглашайте меня на квартирники - приеду с радостью, попоем, пообщаемся.
Нужно пройти врачей, сделать МРТ, посмотреть, что со слухом. Потерять слух музыканту - это трагедия. Как-нибудь справлюсь. Если что, буду играть в Бетховена, но хотелось бы сохранить то, что есть.
А мой альбом на 13 треков, где есть уникальные региональные варианты известных песен, уже готов. Планировали выпустить его на прошлый Новый год. Ну, опоздаем на год. Выйдет осенью. Возможно, как раз на юбилей моего задержания».